У всех случается, что они "встают не с той ноги", и день после этого становится всё хуже и хуже. Малефисента не могла сказать наверняка, когда с нею это случалось в последний раз. Она просто не помнила. Всё было прекрасно последние годы, и просыпаться в плохом настроении давненько не приходилось. Но сегодня дело было в другом.
Бывают моменты, когда что-то вылетело из памяти и никак не поддаётся прояснению. Вот, вроде, ты почти вспомнил, вот оно это потерянное слово буквально крутится на языке резвой ящеркой, но поймать её непросто. И ты только раздражаешься от каждой неудачной попытки. Ты знаешь, что оно простое, понятное и идеально подходящее для момента, но никак не можешь его сказать, потому что его у тебя нет: оно носится стремительным комаром вокруг лица, зудит и звенит над ухом, а ухватить его невозможно, сколько бы попыток ни было сделано. Лишь много позже, когда ты уже смиришься с тем, что момент упущен, проживёшь его без этого слова, расслабишься — оно и вспомнится, всплывёт на поверхность памяти, игриво подмигивая.

Но это была малая проблема. Гораздо хуже, когда ты никак не можешь вспомнить, что забыл. Ты буквально понимаешь, что что-то вылетело из головы. И здесь уже невозможно уговорить себя, что это что-то неважное, ненужное, совершенно пустяковое. Ты должен убедиться в этом сам: вот вспомнишь, что забыл, а там и разберёшься стоило ли это вообще помнить. Но тут магия как с тем самым словом: ты пытаешься, пытаешься вспомнить — и никак. Совершенно никак. Чем больше прикладываешь сил, тем хуже результат. Ты накручиваешь себя, шпыняешь за неуспех, тревожишься, что из головы вылетело что-то важное и ценное, что-то, что ты обязательно должен сделать или запомнить. И это, конечно же, надо вспомнить вовремя, не опоздать, не упустить момент.

Чем больше проходит времени, тем тревожнее и неспокойнее тебе становится. Малефисента чувствовала именно это. Настолько плохого настроения с нею давно не случалось, и от этого было ещё печальнее, если можно так выразиться. Она уже ощутимо психовала, опасаясь сорваться на окружающих, которые вовсе не были виноваты в её состоянии. Но им невдомёк было, почему их Хранительница ходит мрачнее тучи, постоянно хмурится, кусает губы, не может найти себе места и вовсе даже их не слышит, а если и слышит, то через раз. Такой сегодня был день: неудачный с самого начала, в нём оставалось надеяться, что он пройдёт, всё наладится и завтра будет лучше.

Чувствуя своё бессилие, свою полную несостоятельность подчинить себе свою собственную память, укротить это явление и успокоиться, вспомнив то, что ты умудрилась потерять, ты радуешься лишь тому, что тебя отвлекает что-то понятное, простое и доступное твоему пониманию. Какая-то проблема, с которой ты можешь разобраться. Или тебе кажется, что можешь. Но ты хотя бы понимаешь, что взяться за неё в твоей власти. Да, это, определённо, помогает справиться. Немного отвлечься. Чуть-чуть вернуть себе уверенность. Вернуть себе себя.
Малефисента с радостью отозвалась на полученную информацию, тут же переключив на неё всё своё внимание. Лишь бы не мучить себя больше несбыточными попытками понять, что же такое она умудрилась забыть, что вылетело из головы и усвистало куда-то к горизонту такое же неуловимое как и золотой луч закатного солнца, который как ни старайся, а поймать нельзя, он рыжим хвостиком мелькает у горизонта, отодвигаясь вместе с ним.
Нет, лучше заняться исполнением своих обязанностей: они понятны, привычны и в некотором роде способны успокоить любую тревогу.

Малефисента проводила взглядом испуганных фей и дождалась, пока они отлетят достаточно далеко. Ей нужно было убедиться в том, что всё с ними в порядке.
— Уходите, — махнула она рукой, повелев им отправиться туда, где будет для них комфортнее и безопаснее.
Они показали ей проблемное место, принесли новости, и теперь она должна была отпустить их. Им вовсе не следовало быть тут и наблюдать то, что могло их напугать ещё больше. Достаточно того, что они уже сделали всё, что могли. Очевидно, сейчас им следовало оставить это место и предоставить ей разобраться с возникшей сложностью. Вряд ли они могли помочь ей или как-то надоумить. Если бы  явление было известно им, они бы уже трещали об этом без умолку. Но память этих созданий обычно была коротка, они частенько забывали даже самое недавнее событие, поскольку не хранили его в памяти долго.

Не было от них толку сейчас и лучше было бы отправить их восвояси, что она и сделала. Убедившись, что они оставили её, фейри обратила всё своё внимание к исчезнувшему источнику. В её понимании, они не исчезали просто так. Пересох или исчез — суть была одна и та же: на поверхности не было воды. А вот что стало причиной? Это предстояло узнать. То ли что-то произошло в толще земли, что перекрыло ток воды, то ли что-то действительно осушило сердце источника и воды тут больше никогда не будет — вот это уже было важно, в этом следовало разобраться.

Сложнее всего было то, что она перестала чувствовать. Будто это место вдруг замолчало. Оно не давало ответа: хочет ли источник и дальше журчать по лесу, рассыпая яркие блики и шум воды по окрестностям или же он устал и больше не будет здесь? Надолго ли устал, требуется ли ему отдых? Ничто из этого не было понятно. Она стояла в тишине, пытаясь разобрать пусть даже самые тишайшие звуки, но вряд ли их слышала. Это нельзя было сравнить с зимой, с которой она, впрочем, имела дело неоднократно. Нет, там губы и уши чувствовали по-другому. Холод щипал за нос, дёргал кончики заострённых ушей, заигрывая и бодря, не дозволяя надолго оставаться на месте, вынуждая играть в догонялки. Зимой кончики пальцев желали быть спрятанными в широкий рукав, подбитый мехом: в тепло и темноту.

Но здесь, среди бела дня зимой не пахло. Вроде бы всё было точно так же как и обычно, но всё-таки что-то произошло. Малефисенте нужно было понять, что именно. Послушав недолго, она сделала шаг вперёд, приближаясь к источнику. И поняла, что, кажется, он не хотел пересыхать. Когда ручей устаёт и уходит в другое русло, оставленные им камни не ощущаются такими пустыми и брошенными. Они высыхают, конечно, но остаются сами собой, постепенно между ними прорастает трава, их покрывает мох и в какой-то момент они полностью сливаются с зеленью, прячутся за ней. Здесь же всё выглядело так, будто вода всё ещё должна была присутствовать и укрывать камни. Но её не было. И они выглядели так, будто с них внезапно сорвали покров, обнажив. Будто бы они пребывали в шоке, не ожидая этого, не рассчитывая остаться один на один с чужими взглядами, не прикрытые ничем.
Что-то определённо было не так.

Фейри нахмурилась. Она, определённо, не пыталась даже представить себе, с чем имеет дело, чтобы не обмануться собственными ожиданиями. Трудно было сказать, сработало это или нет, но определённо менее всего Малефисента была готова к тому, что обнаружит кого-то, кто остро нуждается в помощи, но не имеет сил или веры её попросить. Это ещё не было агонией, и только это воодушевляло: остановить начавшуюся агонию практически невозможно. Но за шаг до неё можно было успеть подхватить, дать силы, надежду и время для того, чтобы хотя бы попытаться помочь.

Возможно, весь жизненный опыт и должен был научить не помогать "кому попало", но не в случае с духами природы. Да, обиженные на людей, они могли застрять в собственной боли, забыть о том, кем они являлись и стать ближе к людям, чем когда-либо могли себе представить. Так бывало, и бывало нередко. Она сама это видела, к счастью, в тот раз дело не закончилось фатально, но потерь они всё же не избежали. И это до сих пор отзывалось грустью и отголосками боли. Воистину, люди делали с окружающим миром то, что только могли себе представить, зачастую не оглядываясь ни на что, а лишь принимая во внимание свои собственные желания и выгоду. Но природа потому и была несокрушимой силой, что она могла отступить и притаиться, но потом всё равно брала своё.

Фейри прекрасно знала, что сила природы настолько велика, насколько не нуждается в скоротечности. Это человек хочет получить при жизни всю возможную выгоду, а природе спешить некуда. Люди умирают, это закон природы. Но трава прорастёт сквозь кости, лес отберёт обратно покинутые и забытые города, поглотит их, предаст забвению, раскрошит в пыль рано или поздно. Даже если он был вырублен когда-то, но он всё равно вернётся, пусть и в другом виде. И так было со всеми силами природы: стоит лишь перестать их сдерживать, и они воспрянут вновь столь же сильные, что и прежде. Сад чист и ухожен только до тех пор, пока ты его неустанно пропалываешь, но отвлекись хотя бы на несколько дней, и ты увидишь истинную силу природы.

Понимая это, негоже быть мелочным и мстительным. Да и бояться, в общем-то, особо нечего, если вдуматься. Так что на данном этапе у Малефисенты не было никаких причин мешкать. По старинной своей привычке она повела длинными пальцами и призвала с земли пучок травы, который тут же в руке её разросся, сворачиваясь в причудливую нерукотворную плотную спираль, чем-то похожую одновременно и на жезл, с которым издавна изображали людских волшебников, и подсвечник. А там, где увеличенные травинки надёжно сплелись друг с другом, разгорелся золотистым сиянием шарик света размером с крупное яблоко, лишь отдалённо вызывающий ассоциации с тёплым живым огнём. Перемешались в нём и озорные болотные огоньки, и мерцание гаснущего после удара молнии сгоревшего дерева, и медленное течение лавы, неуклонное и грозное, и даже в чём-то стреляющие вверх искры костра, взлетающие высоко-высоко и смешивающиеся с живущими на тёмно-синем небосводе звёздами, чтобы обрести среди них свой новый дом. И даже кажущийся холодным свет далёких звёзд был в этом живом шарике тепла и света — если задуматься и дать себе время посмотреть на него, можно было и это там увидеть.

Фейри подошла ещё ближе, и, не мешкая, спустилась вниз, чтобы увидеть того, кто остро нуждался в новом дыхании жизни. Крылья развернуть в полную ширь было особо негде, но мастерски расправляя лишь самые их кончики, шевеля огромными для любой из птиц маховыми перьями, женщина помогла себе спланировать аккуратно и стремительно: это не было падение, это был контролируемый спуск. Свет не отгонял и не пугал царившую здесь тьму, не нападал на неё, а лишь вплетался в неё, словно бы говоря: "Я здесь для того, чтобы быть с тобой и позволить тебе оставаться собой, но не для того, чтобы изгонять тебя. Ты рассеешься тогда, когда будешь к этому готова сама, я здесь, чтобы помочь, ты не одна в этом."

Первым порывом — и весьма сильным — было рвануться вперёд и немедленно что-либо сделать с той неправильностью, которую она перед собой наблюдала. Уже даже и рука потянулась вперёд, и сама она подалась к дереву, вот-вот уже коснётся... Но в последний момент Малефисента отшатнулась назад и отдёрнула ладонь, для надёжности спрятав её за спину и вцепившись когтистыми пальцами в пояс юбки. Лишь бы занять руку, лишь бы не трогать сразу. Импульсивные решения — это, чаще всего, неправильные решения. Надо было хотя бы осмотреться как следует, а не просто действовать без раздумий и подготовки.

Ей казалось, что она понимает, что видит, но это было не так. Очень сильно не так. Она не могла этого знать, потому что никогда с таким не сталкивалась. Со сломанной веткой всё было понятно: она хочет быть целой, она должна быть целой. И вся "помощь" фейри к тому и сводилась: помочь быть такой, какой она должна быть. Когда кто-то чего-то хочет, то помочь ему проще простого, ведь он и сам уже прикладывает очень много энергии к тому, чтобы получить желаемое. Просто немного помоги направить поток в нужную сторону, и всё получится. Сложнее всего с теми, кто не хочет или хочет чего-то другого. Они, вроде, не сопротиваляются, но при этом всё же мешают, зачастую сами себе.

И вот теперь она ходила кругами то в одну сторону, то в другую. Стараясь смотреть, слушать, пытаясь понять, что именно она видит, что тут случилось и какова цель у того, что случилось. Зачем было бы делать такое? Какой у этого смысл? Боль? Ревность? Злость? Гнев? Что? Или что-то проще? Грусть? Одиночество? Страх? Любое событие должно быть закономерным, если ты понимаешь, что привело к нему. Не просто же так всё происходит, верно? В природе нет пустых явлений, все они откуда-то берутся и для чего-то нужны.
Походив так, фейри приняла решение посмотреть на происходящее совсем без света. Тут ведь царила тьма до того как она появилась? Это она для себя зачем-то решила подсветить, но без неё тут было что-то другое. Глаза не всегда нужны для того, чтобы что-то увидеть, особенно здесь, в Лабиринте. И Малефисента погасила "свечу".

Она прекрасно понимала язык тех, кто не говорил по-человечески, в конце концов, она была их хранительницей. И не все из них могли изъясняться словами. Многие из них пощёлкивали, повизгивали, шуршали — они издавали мириады звуков понятных ей так, будто они говорят человеческим языком. А иногда даже и понятнее. Даже Лабиринт она понимала и слышала. И потому она знала: здесь есть многое, что следует видеть и слышать. Тишина временами громче самого громкого крика, а темнота ярче солнечного дня и вспышки молнии. Следовало повременить с разрушениями, потому что разрушить всегда успеешь, но для начала надо бы понять: а следует ли это делать? Вот это было сейчас самым важным. А не голая мощь природных сил.

Малефисента знала: духи природы, подобные ей, существуют со столь седых времён, что о них не осталось даже памяти. Просто потому что природа существует мириады лет, и, естественно, её сопровождают воплощённые силы. Признаться, она и о себе-то была не очень в курсе, как долго и насколько давно существует Тёмный Феникс. Но о нём хотя бы у её народа сохранились легенды и хоть какая-то память, пусть и отрывочная. Поэтому, конечно же, сомнений в том, что она не одна такая не было никогда. И поскольку силы воплощаются разные, то и выглядеть они могут по-разному.

Другое дело, что она никогда не могла и представить себе, что существует какая-то природная сила в виде цепей. Цепи — это изобретение человека. Искусственный материал, искусственный облик, предназначение у него лишь одно — удержать насильно. То есть на этом месте возникали определённые сомнения с тем ли существом она говорит вообще, и настолько ли оно действительно "по праву" обладает тем, что требуется заковать и насильно удержать. Это как с крыльями было: тот человек тоже, вероятно, искренне верил, что по праву обладает. Но удерживать приходилось насильно при помощи железа, потому сто стремление двух частей единого целого воссоединиться было непреодолимым каждый миг существования, каждую секунду.

И здесь, видя аналогичную картину, фейри нутром чувствовала неестественность происходящего. Если вместо договора выбрано пленение, то в правах усомниться самое простое, что она может сделать. Ни одна из природных сил не обладает такими полномочиями. Просто потому что природа не добра и не зла, она существует по своим законам, часто кажущимся безжалостными. Но клетки, цепи и решётки — это человеческое изобретение.
Однако, Лабиринт не для людей, здесь до недавнего времени и людей-то особо не было. Ну то есть они временно появлялись маленькими, а потом становились гоблинами, то есть мутировали в жителей Лабиринта. Это сейчас кого угодно можно встретить, но раньше этого не было. И отсюда было необходимо понять: с кем она говорит? Дух человека настолько древним быть не может. Дух природы не может мыслить человеческими категорями. Две взаимоисключающие стороны этого явления: ни то, и ни другое.

— Как твоё имя? — спросила фейри.
Это был довольно важный вопрос, он прольёт свет на много, очень много спорных моментов. Например, осознёт ли себя эта сила, помнит ли или настолько далеко и глубоко ушла в века, что уже и имя своё забыла? Может, сила эта долго спала и вот только-только проснулась и себя ещё не осознаёт? Или и вовсе ещё не проснулась и лишь ворочается на грани пробуждения, а творит то, что творит, ещё не понимая, что сон уходит? Потому и получается так как получается.

Старые истории, даже забытые, могут оживать, вновь звучать громко и сильно, напоминая о себе. Малефисента была одной из них, и даже сейчас не могла бы сказать, что это значит: её история. И зачем ей нужны были все её силы. Зачем вообще кому-то обладать таким могуществом? И ещё она не знала, зачем ей такая невероятная живучесть, способность возрождаться из пепла. Сложнее всего было бы ответить на вопрос: что было бы с нею, если бы тогда, во время той битвы, она не отринула ярость и гнев. Да, её просили об этом, но она была вольна не услышать этой просьбы.

Возможно, на такое решение повлиял один-единственный человек, сделавший верный выбор прямо на её глазах. А может быть причина была в том, что её любимое Чудище тоже было человеком, и подписать приговор всем людям было бы применено и к ней. Или сама Малефисента, даром, что называлась Тёмной, всё-таки была чужда вражде. Впрочем, тут понятно: именно люди изобрели войну. Фейри пусть и время от времени устраивали стычки, проживали конфликты, но не более, чем две волны, схлестнувшиеся меж собой, два времени года, спорящие за то, чьё время пришло, а кому нужно отступить до начала следующего сезона. Силы природы конфликтовали не за ресурсы или власть. Хотя бывало и такое, конечно. И Малефисента считала это каким-то особенным извращением, будто бы эта зараза была подцеплена от людей, но изначально была чужда её расе.

К Селесте и её последующей ипостаси Аззанурах — отошедшей от своей природы, поверившей человеку и не сумевшей вовремя рассмотреть его сердце — она испытывала искреннее сочувствие. Но знала, что многие вещи и поступки может смыть только перерождение. Нельзя в одну минуту отменить всё страшное, что было сделано, даже если ты раскаялся. Очищение всегда болезненно и занимает время. Для Феникса — это вечность горящей агонии, сжатая в мгновение: горячая и немыслимо невыносимая, когда ты плавишься, кости скручиваются и трескаются от жара, обугливается плоть и ты рассыпаешься пеплом, но в реальности не проходит и минуты, и потому кажется, что ты не кричишь, что тебе не больно. Но истинная реальность такова, что эту боль нельзя ни с чем сравнить, просто не существует таких слов в языке, и она длится, длится и длится. Ты в горишь целую вечность.

А чтоб искупить вину Аззанурах пришлось бы вечность за вечностью исправлять искажение, возвращать природе её правильный вид и облик. Или переродиться в немыслимых муках. Не знаешь, что и вернее в данном случае. Но для первого нужно время, которого, кажется, у неё не было. Но именно этот способ был бы осознанным и качественным. А рождение вновь несмышлёнышем могло принести всё те же ошибки. Правда, пойдя против своей природы она и так растеряла большую часть своих сил, и прежнего могущества ей в любом случае было бы не видать. Ещё очень и очень долго. Перед ней лежал длинный путь. И тут как раз Малефисента как Хранительница могла бы ей помочь.
— Я могу дать тебе новое рождение. С потерей сил, памяти и могущества. Но ты будешь жить и, возможно, сделаешь новый выбор, а потом ещё один. Цепочка их может вернуть тебе память и былую силу. Если ты хочешь. Это будет трудно и тоскливо, но я могу помочь. И буду рядом, но обещаю не влиять на твои решения. Что скажешь?

Хранительница понимала, что в таком состоянии трудно принимать взвешенные решения, но она не могла сделать выбор за другого. Если будущая Селеста решит вновь стать младенцем, то некоторое время за неё будут решать взрослые. А потом она вырастет и будет уже сама выбирать. Хотелось верить, что она сейчас поймёт, что ей предлагают и решит, что ей легче: жить трудно и больно, взращивая свою душу заново, отвоёвывая её обратно у искажения кусок за куском, проходя через боль и кровь, или же вечное забвение и растворение в силах мира. Когда-нибудь потом сила снова сконцентрируется в каплю, пройдёт свой рубеж и в мире появится ещё одна фейри. Но она уже точно будет не Селестой, не Аззанурах — она будет чем-то качественно новым. Но этот выбор был. И он был озвучен.

Что же касается виновника всей этой ситуации, то если он необдуманно ступил во владения Малефисенты, то у неё было, что сказать ему. В отличие от несчастной Селесты, эта Хранительница уже имела богатый опыт столкновения с человеческим коварством. И как бороться с искажениями знала. В конце концов, её соседа тоже нельзя было назвать светлым и добрым. Но ничего, как-то ведь она его уравновешивала? Даже в случае споров и тотального несогласия с мнением оппонента. Могущество, знаете ли, имеет свои плюсы.